Если спросить старожила Улан-Удэ, с чего начинается настоящий город, он не назовет оперный театр или площадь Советов. Он назовет номер бани...
В столице Бурятии общественные бани — это нечто большее, чем место соблюдения гигиены. Это социальный институт, мужской клуб, исповедальня и точнейший барометр истории города.
Бытовая проблема начала ХХ века
История улан-удэнских бань началась задолго до появления самого слова «баня» в местном лексиконе. В 1666 году русский казачий отряд Гаврилы Ловцова поставил на высоком берегу Уды избу для сбора ясака. Казаки-землепроходцы мылись по-черному в курных избах Усть-Удинского зимовья, а чаще просто ныряли в прорубь студеной реки после тяжелого перехода. Для коренного населения, кочевых бурят, понятие стационарной паровой бани было чуждым веками, ведь гигиену поддерживали купанием в естественных водоемах во время стоянок.
Острог рос, превращаясь в административный центр Забайкалья, но мытье оставалось сугубо частной, бытовой проблемой вплоть до начала XX века. Рубеж XIX и XX столетий Верхнеудинск встретил как типичный уездный купеческий городок. Деревянные дома стояли так тесно друг к другу, что пожары выжигали целые улицы дотла, а эпидемии тифа были привычным делом. Однако настоящая революция чистоты произошла здесь только после Гражданской войны.
В 1923 году Верхнеудинск становится столицей новообразованной Бурят-Монгольской АССР. В город хлынул поток чиновников, военных, учителей и инженеров. Население стремительно росло, уплотняясь в старых деревянных домах. Советская власть принесла с собой идеологию коллективизма, которая распространялась даже на личную гигиену. Мытье перестало быть частным делом семьи и превратилось в государственную задачу индустриального масштаба.
Переломный момент
Настоящий банный бум пришелся на первую пятилетку. В начале 1930-х годов столица автономии переживала небывалый промышленный рывок. Строились паровозовагоноремонтный завод (ПВЗ), мясокомбинат, стеклозавод. На заводы прибывали тысячи рабочих со всего Союза. Люди жили в бараках соцгородков, где о горячей воде можно было только мечтать. Чтобы смыть трудовую копоть и предотвратить вспышки болезней, городу требовались капитальные помывочные заведения.
Переломным техническим моментом стало строительство первой очереди городской электростанции мощностью 750 кВт, запущенной 26 марта 1933 года. Именно наличие стабильного тока позволило ввести в эксплуатацию в 1932 году первую большую общественную городскую баню на улице Смолина.
Вслед за ней, опираясь на ведомственные бюджеты заводов, начали расти районные мыльни: на ПВЗ, Батарейке, Стеколке, Машзаводе, при Мясокомбинате. Так, например, легендарная баня на ПВЗ — ровесница самого завода. Элитных заведений уровня московских Сандунов в пролетарском Верхнеудинске не строили, но добротные каменные здания с высокими потолками стали настоящими дворцами гигиены того времени.
Банный прогресс
Технический прогресс внутри этих стен шел своим чередом. Первые годы они топились исключительно дровами. Истопник начинал топить печь затемно, к открытию дрова прогорали, оставляя идеально прогретые камни. Пар от такой печи получался легким, сухим и ароматным. Но была в этой технологии своя смертельная ловушка — угарный газ.
Старожилы вспоминают, как часто истопники загуливали и их подменяли солдатами. Те, не зная тонкостей тяги, закрывали трубу раньше времени. Поэтому «банных новичков» обычно отправляли только на верхнюю полку. Потеряв сознание от угара, человек кубарем слетал вниз, его волокли в предбанник, приводили в чувство нашатырем и снова гнали наверх — закалять дух.
Позже дровяные каменки попытались заменить советским инженерным ноу-хау — системой «чайника». В подвале стоял огромный котел, который кипятил воду, а пар под давлением подавался прямо в парилку по трубам. Если пар подсушивали, дышать было легко. Если нет — завсегдатаи сидели в густом, обжигающем тумане, ничего не видя перед собой.
К середине века почти все исторические бани перешли на электронагреватели (ТЭНы). Они грели постоянно, их невозможно было «залить». Однако ценители бань до сих пор ворчат, что электричество сжигает кислород и настоящей баней может считаться только та, что топится на березовых дровах.
В бане генералов нет
Однако сводить историю улан-удэнских бань к архитектуре и печам — значит не понять главного. Баня в СССР вообще и в Бурятии в частности быстро вышла за рамки санитарно-гигиенической функции. Она стала главным социальным лифтом и местом абсолютного равенства. Здесь стиралась классовая грань: плечом к плечу в одном пару сидели директор ПВЗ, слесарь, местный криминальный авторитет и участковый милиционер. Поговорка «В бане генералов нет» в Улан-Удэ имела буквальное значение, хотя один генерал там все же был. Николай Васильевич Бутуханов, много лет возглавлявший МВД республики, был душой компании в бане № 1.
Бани породили уникальную субкультуру. Город в те времена был маленьким, все знали друг друга в лицо. В моечных отделениях никогда не сидели молча. Обсуждали решения пленумов ЦК, травили политические анекдоты, делились новостями с заводов. Существовали и свои неписаные законы. Например, знаменитое «банное сражение» 1960-х годов, когда из-за аварии с водой мужская компания «штурмом» взяла женское отделение. Закончилось все вызовом милиции из вытрезвителя и грандиозным скандалом, который обсуждал весь город несколько месяцев.
У каждой бани был свой характер. В заведении на Геологической рулили суровые «старожилы» — чужаков со своими правилами поддачи пара не приветствовали. На «Стеколке» между мужской и женской парилками мальчишки ради запретного зрелища вечно проделывали щели в стене, которые банщицы регулярно забивали досками.
Самой демократичной считалась баня на ПВЗ. Когда ее закрыли на ремонт, постоянные клиенты целым табором переезжали на Машзавод или Батарейку, сохраняя свою компанию. Ходили строго по расписанию, обычно по вторникам, к первому пару. Утренний билет нужно было добывать чуть ли не с боем.
Особым ритуалом была заготовка веников. Настоящие парильщики презрительно относились к покупным метелкам. Компании выезжали на электричке в сторону Мостовки или Тальцов, выбирали правильные молодые березы. Веники вязали по строгой технологии, сушили на чердаках и хранили всю зиму, перекладывая полынью, чтобы отпугнуть моль. Забыть веник в день похода считалось таким же позором, как прийти на работу пьяным.
Сегодня эти здания постройки 1930–1950-х годов сами стали историей. Их теснят стерильные спа-комплексы, где пахнет эвкалиптом, играет лаунж-музыка. Старые бани ветшают, некоторые, как на Нижней Батарейке, стоят заброшенными, вызывая тоску у жителей окрестных домов, которым теперь приходится греть воду тазиками.
«Старая гвардия» Улан-Удэ знает: эпоха большой общественной бани уходит безвозвратно. И вместе с ней уходит уникальный код общения, когда незнакомые люди, оставившие одежду и регалии в железных шкафчиках раздевалки, становились одной семьей. В городе, где полгода длится зима, эта влажная, жаркая комната десятилетиями служила лучшим лекарством от одиночества и главной точкой сборки городского сообщества.
Статья подготовлена на основе материалов Музея истории г. Улан-Удэ и авторской колонки Александра Махачкеева.
