Он говорит о своих изделиях не «посуда», а «штуки». Сдержанные формы, почти аскетичные цвета, идеальные линии, будто их сделал станок. Но на самом деле каждая из этих «штук» — результат недель и месяцев ручной работы одного человека. Иван Убеев родился в Улан-Удэ, прошёл путь от школьной газеты и инженерной профессии до участия в крупнейших конкурсах предметного дизайна. Мы поговорили о детстве в Бурятии, о сомнениях, о минимализме и о том, почему ровная кружка — это вызов.
«Я долго не понимал, в чём я хорош»
— Иван, давай начнём с самого начала. Ты родился в Улан-Удэ?
— Да. Я родился в Улан-Удэ и прожил там до 14 лет. И, если честно, в детстве у меня не было какого-то ярко выраженного увлечения, за которое можно было бы зацепиться и сказать: вот, это моё. Я довольно долго вообще не понимал, что мне нравится и в чём я хорош.
Были танцы, были попытки рисовать, но ничего системного — ни художественной школы, ни какого-то серьёзного погружения. Были предпосылки к чему-то креативному, к творчеству, но они не были для меня очевидными. Всё это начало формироваться сильно позже, когда пришло осознание собственных возможностей: что я могу, как я могу и зачем.
— Родители поддерживали?
— Да, и это, наверное, важный момент. Они поддерживали мои порывы, но при этом не давили. В какой-то момент, лет в 12, мне вдруг захотелось заняться волейболом — я походил, меня отобрали в юношескую сборную республики по баскетболу, но довольно быстро понял, что мне это не нравится. В этом смысле у меня была свобода. Но, как я понимаю сейчас, тогда я просто ещё не умел ею распоряжаться и не очень умел слушать себя.
В детстве это вообще всё происходит неосознанно. Танцы, наверное, были самым ранним опытом, но и они не стали чем-то, что я бы продолжил серьёзно.
Газета, вёрстка и первый поворот к дизайну
— А когда появился первый осознанный контакт с творчеством?
— В школе. В восьмом-девятом классе я начал работать в школьной газете — занимался вёрсткой. И это, думаю, повлияло. Кстати, мои родители — Евгений и Елена Убеевы — были одними из первых дизайнеров-верстальщиков «Информ Полиса», так что среда была знакомая.
С этого момента я очень медленно, почти незаметно для себя начал двигаться в сторону графического дизайна — больше в сторону полиграфии, чего-то физического. Мне всегда было важно, чтобы идея сначала появилась в голове, потом оформилась в макет, а затем стала реальным объектом, который можно взять в руки.
Позже я вернулся к этому уже осознанно: делал принты для футболок, начал снимать на плёнку. И там был всё тот же принцип — из аморфных образов, картинок в голове рождался физический объект.
Переезды и работа
— Ты переехал из Улан-Удэ в Иркутск?
— Да, в 2006 году, мне было 14 лет. Жизнь в Иркутске очень сильно повлияла на мое развитие. Перед поступлением в университет я стал знакомиться с миром вечеринок и ночных клубов. Тогда я посмотрел фильм «Клубная мания», и меня зацепила фраза одного из главных персонажей «каждый поход в клуб как выход на сцену». В тот момент мне были интересны тематические и костюмированные вечеринки, я стал придумывать и шить костюмы самостоятельно. На самой первой вечеринке я стал «королем фрик-Иркутска» и в дальнейшем подтверждал этот титул новыми костюмами. Чуть позже, в 2009–2010 годах, я и сам организовывал вечеринки, а ещё играл на них музыку в качестве диджея. Тогда начала формироваться моя любовь к электронной музыке. А в 2012-м переехал в Петербург.
— С чего начался твой путь в Петербурге?
— Абсолютно классически для приезжего. Работа в общепите: официант, бариста. Был короткий период работы в салоне сотовой связи — буквально месяц или два. И именно там меня впервые чётко посетила мысль: я не хочу продавать что-то чужое. Не сам процесс продажи, а сам факт. Я хочу реализовывать свои возможности, продавать то, что сделал сам.
После этого ушёл в графический дизайн. Был довольно сложный период — около года. В итоге бросил это и кардинально сменил фокус: пошёл работать в вентиляционную компанию и довольно быстро стал инженером.
Компания была небольшая, обязанностей много, закрывал почти всё. Но параллельно продолжал делать личные проекты — футболки, фотографию. И всё это время, где-то с 2014 года, думал о керамике.
Керамика — это не цель. Это инструмент
— Почему именно керамика?
— Важно сказать: керамика — это не цель. Это инструмент. Средство реализации более широкой идеи. Просто на текущий момент я сосредоточился именно на ней, потому что посчитал, что начинать нужно с чего-то одного. Хотя, если честно, керамика — это вообще не «проще». Там огромное количество нюансов.
Я учился в Иркутском государственном университете, факультет сервиса и рекламы, специализация — художественный дизайн в рекламе. Это был довольно интуитивный путь. У меня никогда не было чёткого решения вроде «в 15 лет я понял, что буду дизайнером». Думаю, это довольно распространённая история — даже в 30 не всегда понятно, кем ты хочешь быть.
Учёба, гончарный круг и работа без выходных
— Когда ты впервые сел за гончарный круг?
— Примерно в 2019–2020 годах идея окончательно созрела. Сходил на несколько мастер-классов, потом прошёл короткий пятидневный курс — по 8 часов в день. Это около 40 часов — довольно стандартный формат обучения для частных мастерских.
Важно понимать, что этого недостаточно, чтобы стать мастером. Керамика так не работает. Это конструктор: меняешь одну переменную — меняется весь процесс. Глина, глазурь, метод формовки, программа обжига, печь — всё влияет на результат.
После курса я ещё полгода занимался самостоятельно: днём работал, вечером приходил и крутил. И через полгода только понял, что хочу развиваться именно в этом направлении. Понял я это ещё в момент обучения за гончарным кругом, и в большей степени не было никаких размышлений «нравится или нет», было примерно «ну всё, погнали, работаем». А через полгода случилось то самое «открытие» с синими стаканами, после которого я уволился из офиса.
— Ты изначально думал категориями коллекций?
— Да. Мне было важно, чтобы предметы были связаны между собой. Чтобы кружка «разговаривала» с тарелкой, а тарелка — с миской.
Первая полноценная коллекция выросла из желания сделать посуду для себя. Плоские тарелки, потом миски, кружки. Одна форма перетекала в другую: бортики, плоскости, пропорции. Так появились первые стаканы синего цвета под брендом «rien.».
К 2022 году первая коллекция посуды BASE полностью сформировалась и по форме, и по цвету. Я работал с белой глазурью и пигментами. Это очень долгий процесс: цвет до обжига и после — это два разных мира. Каждый оттенок — через пробники, обжиги, корректировки.
Сейчас у Ивана в продаже насчитывается 8 коллекций:
- кружки-молнии L’idée fixe № 183;
- лимитированная коллекция синих стаканов Bleu;
- LES BÉBÉS — лимитированная коллекция ваз-малышек;
- лимитированная коллекция новогоднего декора для ели t(h)ree rings;
- регулярная коллекция базовой посуды BASE в четырех цветах;
- лимитированная коллекция базовой посуды в деликатную крапинку BASE limitée;
- регулярная коллекция les tartines, состоящая из четырёх тарелок для тостов и набора из четырёх магнитов на холодильник;
- La Porcelaine Limitée — лимитированная серия фарфоровых мыльниц.
Ничего особенного, слишком просто
— Иван, название «rien.» появилось не сразу. Насколько я понимаю, изначально был совсем другой вариант?
— Да, всё верно. В 2014 году, когда у меня только начали формироваться мысли о проекте, рабочее название было Nothing — на английском (с англ. «ничто»). Тогда я в целом больше думал о визуальной части: мне были интересны геометрия, типографика, шрифты. Я довольно глубоко погружался именно в типографику, хотя в чисто шрифтовой дизайн так и не ушёл.
— То есть это был скорее визуальный и дизайнерский интерес, чем философия?
— Да, на тот момент — абсолютно. Я не вкладывал в название какого-то скрытого или глубокого смысла. Это не было осмысленной концепцией в том виде, в каком она есть сейчас.
Но параллельно с этим у меня начали формироваться идеи о бренде для дома — о вещах, которые нас окружают каждый день.
— О каких именно вещах ты говоришь?
— О самых базовых. Текстиль, постельное бельё, полотенца, посуда — всё то, к чему мы постоянно прикасаемся. И у меня тогда возникло ощущение, что люди в целом недооценивают влияние этих вещей на ощущение дома.
Дом с большой буквы — это ведь не мебель сама по себе. Это совокупность мелочей. Вещей, которые либо имеют эмоциональную связь, либо просто осознанно подобраны.
— И при этом чаще всего они появляются случайно?
— Именно. Было ощущение, что в большинстве случаев наполнение дома складывается хаотично: что-то купили по необходимости, что-то подарили, что-то просто оказалось под рукой. А ведь именно из этого и складываются комфорт, уют, чувство безопасности.
И вот на фоне этого у меня и появилось ироничное отношение к тому, что я хотел делать. Как будто это «ничто». Nothing.
— В каком смысле?
— Сейчас это трансформировалось. Я понимаю, что эта фраза — «ничего особенного» — на самом деле очень точная. Потому что в минимализме вся сложность именно в этом.
Сделать вещь простой, спокойной, выверенной и при этом живой, удобной, честной — это гораздо сложнее, чем перегрузить её деталями.
— И в этот момент Nothing превратилось в «rien.»?
— Да. Французский язык мне всегда был близок по звучанию, по ритму. «rien.» (с французского «ничто») — это всё то же «ничто», но уже в другом эмоциональном ключе.
Сейчас я воспринимаю это не как отрицание, а как состояние. Ничего лишнего. Только то, что действительно имеет значение.
Штуки, эргономика и «вау-эффект»
— Ты принципиально называешь свои изделия «штуками»?
— Да. Потому что это не просто «посудa». Это предметы, с которыми взаимодействуют.
Я очень много внимания уделяю эргономике. Например, для меня важнее, чтобы кружка была лёгкой, чем чтобы она долго держала тепло. Моя кружка весит около 300 граммов — это очень мало для ручной керамики. То же самое с тарелками. В среднем, они легче не только фабричных аналогов, но и предметов ручной работы. И это часто становится тем самым «вау-эффектом».
— Один из самых заметных твоих проектов — мыльница, сделанная в коллаборации с косметическим брендом. Расскажи о ней.
— Да. Сама идея формировалась год. Потом ещё год ушел на отработку технологии и «идеализацию» прототипа: мы считали грани, углы, пропорции. И ещё почти год ушёл на изготовление 300 штук вручную. Я не хотел делать «мыльницу-мыльницу» в лоб. Я делал штуку, которая фактически стала арт-объектом. И это был один из самых сложных и важных релизов для меня.
В 2024 году Иван Убеев стал участником конкурса-биеннале предметного дизайна «Придумано и сделано в России». Две его коллекции — BASE и Les tartines — вошли в шорт-лист и были представлены на выставке во Всероссийском музее декоративного искусства в Москве. Сейчас Иван участвует в международном конкурсе предметного дизайна. Для него важно не только профессиональное признание, но и присутствие в медиаполе — чтобы о нём и его бренде знали не только в центральных регионах страны.
Мне важно движение
— Музыка для тебя — отдельная часть проекта?
— Да. Проект rien. | musique — это саундтрек моей деятельности. Французский язык, электронная музыка, плейлисты как путешествие от спокойствия к плотному финалу.
Мне важны движение, новизна. Это напрямую связано с тем, как я работаю с керамикой. Я не люблю рутину. Мне важно разрабатывать новое. Я не делаю то, что хотят. Я делаю то, что считаю нужным.
— Это усложняет путь?
— Конечно. Но иначе я не могу. Мой подход не для всех. И это нормально. Я не про массовость. Я про долгую жизнь предмета. Ручная работа — это не конвейер. Я хочу, чтобы с моими штуками жили долго. Мне важна эксклюзивность. Мои вещи — не массмаркет, и мой путь — не для широкого круга, и это не снобизм. Просто есть разная аудитория: кому-то нравятся цветочки и кошечки, а кому-то — отсутствие лишних деталей. Любителей «цветочков» больше, и это нормально, но я сознательно выбираю другой сегмент.
