Ракша
Майское позднее утро. Сухой, невысокий старик вышел за калитку. Прикрыл глаза ладонью от солнца, прищурился и оглядел общий двор. И без того узкие, азиатские глаза, тронутые катарактой, превратились в две глубокие морщины, которые и так щедро испещрили скуластое лицо.
Закончив ежедневный осмотр, он подошёл к врытой у палисадника небольшой лавке. Опираясь одной рукой на колено, а второй держась за штакетник, старик медленно сел. Над почтовым ящиком была приколочена жестяная красная пятиконечная звезда. Под ней надпись «Здесь живёт фронтовик Смирнов Ракша Алексеевич». Несмотря на тёплую погоду, он был одет в глухие, высокие, до щиколоток, суконные тёмно-бордовые тапки с мехом, которые назывались «коты», клетчатую фланелевую рубаху и костюм-двойку из плотной травянисто-зеленого цвета ткани. На левой стороне пиджака пестрела медальная планка. Старик сидел, опершись локтями на раздвинутые колени, сцепив жёлтые от въевшегося никотина пальцы в замок. Седая голова его была опущена, и казалось, что он пытается рассмотреть что-то на земле. Через некоторое время он выпрямился, потянулся к карману. Долго не мог вынуть зацепившуюся за подкладку пачку папирос. Из надорванного угла бело-голубого «Беломора» он выбил сначала зажигалку, затем папиросу. Доведённым до автоматизма движением приплюснул картонный мундштук, дунул в него, избавляясь от табачной крошки, и только потом, прикрыв ладонью огонь зажигалки, закурил.
Во дворе никого не было, даже старухи Дулмы. У неё болели ноги, она редко ходила и почти всё тёплое время проводила сидя на завалинке своего дома. Наверное, все ушли на парад. В прошлом, 1995 году отметили 50 лет со дня окончания войны. Раньше 9 мая к Ракше приходили пионеры, поздравляли с праздником. А ещё раньше он сам ходил в школу и говорил о своём боевом опыте. Пионеры ловили каждое его слово, задавали вопросы, и старику было лестно их внимание. Сегодня тоже приходили молодые ребята от окружного депутата. Коробку конфет принесли, пакет продуктов. Сделали несколько фотографий, сказали, для газеты. Ракша налил им чай и усадил за стол. Начал было рассказывать о том, как попал на фронт. Между делом разглядывал гостей. Им было примерно столько же лет, сколько ему тогда. Чем больше смотрел на них старик, тем меньше они ему нравились. Сидят, улыбаются, а сами всё на часы смотрят. И стало понятно, что им совсем не интересно. Тогда, немного помолчав, Ракша сказал, что у него разболелась голова и он не может больше с ними разговаривать. Гости заторопились, попрощались уже на пороге и ушли. Немного погодя Ракша тоже вышел во двор и задумался. «Сколько этим парням? Восемнадцать? Где он был в их возрасте?» События давно минувших лет беспорядочно всплывали в памяти, воскрешая места, людей и давно забытые разговоры.
***
Они шли колонной мимо небольшого селения, окружённого степью. Молодая трава уже проклюнулась и зеленела по обочинам небольшими островками. Узкая дорога накатанной колеёй проходила между домами. Точнее, тем, что от них осталось. Чёрные развалины изб с торчащими из них, словно полые кости, грязно-белыми печными трубами. Обугленные груды высились на месте хозяйственных построек. Пыль, поднимаемая солдатскими сапогами, легко вздымалась вверх и тут же, подхваченная порывом ветра, уносилась в степь. Но, несмотря на свободное движение воздуха, вокруг стоял тяжёлый запах гари. Солнце закрыла набежавшая туча, и всё вокруг стало серым. Колонна сбавила шаг. Ракша, как и остальные солдаты, невольно разглядывал разбросанный повсюду скарб, черепки битой посуды, испорченные огнём вещи. В стоявшей тишине, кроме шага солдатских сапог, слышались тихий скрип и скрежет да редкий унылый вой ветра в печных трубах. Тяжело было на душе от этой картины. Каждый невольно думал сейчас о своём доме. Мало ли, может, и на его улице сейчас не лучше, может, и его вещи смешались с пылью и золой, а ветер вольно гуляет на пепелище родной хаты. Молча шли бойцы, погружённые в свои невесёлые раздумья.
Вдруг раздался звонкий, заливистый лай. Из-за угла крайнего, менее всего пострадавшего от огня дома на дорогу выскочил щенок. Рослый, белый, с большими цвета красной меди пятнами. Уши его ещё не окрепли и подпрыгивали на бегу. Он смело бросался на подходящих солдат, потом отбегал и снова с лаем рвался вперёд. Вслед за ним выбежала девчушка лет пяти. Одной рукой она придерживала подол длинного ей сарафана, второй пыталась поймать щенка.
— Рыжик! Вернись! Слышишь, Рыжик! Уйди!
Но щенок исступлённо лаял и подвывал, задрав морду вверх. Не зная, как применить свою лихость, он зубами вцепился в подол своей хозяйки и начал резво трепать его.
— Рыжик! Уйди! Рыжик! Андрейка-а-а! — закричала девочка, когда увидела, что к ней бежал мальчишка чуть старше её самой. Девочка вырвала подол и ринулась навстречу. Щенок с лаем погнался за ней. Спрятавшись за спиной Андрейки, она продолжала уговаривать Рыжика.
— Тише, тише, хороший!
Андрейка брыкался босыми ногами и не подпускал к себе собаку. Он грозил кулаком, хмурил белёсые брови и обещал:
— Вот я тебе задам! Ну-ка цыть! А ты, Анька, не лезь!
Щенок прыгал из стороны в сторону, уворачивался от Андрейкиных ног и пытался добраться до девочки. Бегал вокруг ребятишек, иногда вставал на задние лапы и на них делал пару прыжков. Про солдат он уже забыл. А они, уставшие от долгого перехода, в пропитанной потом одежде, с запылёнными лицами, стояли и улыбались. В эту минуту не было войны. Не было беспокойства, страха и злости. И будто не было тех мрачных мыслей, что нагнетал вид пожарища. Словно щенок и детишки говорили о том, что жизнь продолжается. О том, что всё наладится.
— Ну, буде, — сказал рядовой Ян Боровски, богатырского телосложения белорус. Он сделал пару шагов и за шкирку поднял щенка. Тот немедленно заскулил.
— Не обижай его, — попросила Аня, — он хороший!
— Та не. Я ж паглагадиць, — Ян пристроил Рыжика на левой руке, а правой несколько раз провёл по лохматой голове огромной ладонью. Внезапно тот резко мотнул головой и вцепился в мизинец солдата.
— Ну, пагрызи, — флегматично произнёс Ян и засунул в пасть щенку ещё и безымянный палец. Ничего не поменялось на его лице, не было видно никаких признаков того, что ему больно или хотя бы неприятно. Щенок же с радостью мусолил тёмные, неровные, похожие на две большие кривые моркови пальцы. Второй рукой солдат гладил щенка, то ероша ему шерсть на макушке, то почёсывая за ухом.
Другие бойцы окружили ребятишек, к Ане и Андрейке вышло ещё двое пацанов и одна девочка. Все были примерно одного возраста.
— Перекур, бойцы! — скомандовал командир. Обратившись к детям, спросил: — Что ж, одни вы тут, что-ли? Где же все взрослые?
— Дед Василий, мамки да старшие ушли лес готовить. Строить всё надо по-новой, — ответил за всех Андрейка. Видимо, он был за главного. — Бабка с нами ещё, Степания. Да старая она совсем, из избы не выходит. В её доме и живём. Остальные фашисты пожгли. Когда отступали.
— И как вы тут? Не голодуете? — встрял в разговор Бузанов, для которого еда была самой животрепещущей темой.
— До лета с голоду не помрём, кхе-кхе, а летом тем боле, — подняв вверх указательный пальчик, произнесла Анечка, явно кому-то подражая. — Так дед Василий говорит, — улыбаясь, добавила она.
— Видать, башковитый ваш дед Василий, — тоже улыбнулся Бузанов. — Ну-ка, дочка, держи! — он запустил руку в вещмешок, затем протянул ей небольшой кусочек сахара. Несколько бойцов угостили остальных ребятишек. Ян сунул краюху хлеба Рыжику, а командир дал Андрейке банку тушёнки.
Ракша тоже хотел угостить детей, но свой сахар он ещё два дня назад обменял на махорку. Он бы и табаком их рад угостить, да только зачем он им. Закинув руки за голову, Ракша лёг на землю и прикрыл глаза. Вдруг он уловил знакомый с детства слабый запах. Открыв глаза, осмотрелся и увидел совсем рядом старую, поросшую пыреем коровью лепёшку. Он сел, низко склонившись над ней, и глубоко вдохнул прелый землисто-травяной дух. Смутные образы из далёкого прошлого замелькали вместе с несвязными обрывками фраз, ароматов и звуков. Они разбередили давно забытые чувства, а затем резкими вспышками рассекли под сердцем скрытый нерв, и глаза наполнились влагой. Какое-то время Ракша просидел так, не двигаясь, погружённый в свой мир, с другим солнцем, другой речью, другой жизнью, пока не услышал командирский приказ «Стройся!». Тут представил себя со стороны, как сидит и плачет над коровьей лепёшкой. И стало от этого смешно и стыдно одновременно. Он сухо сплюнул, быстро поднялся, украдкой вытерев глаза, встал в строй. По команде «Шагом арш!» солдаты, сопровождаемые гиканьем ребятни и щенячьим лаем, двинулись дальше.
***
Старик поднялся с лавки и вернулся в дом. К обеду должны приехать дочь с зятем и внуками. Надя уговаривает переехать к ним в квартиру. Но он не хочет. Ракша и пару часов у них не может высидеть. Надо постоянно с кем-то говорить, внучата бегают и смеются, шумят, гудит стабилизатор телевизора. На кухне ещё радио беспрерывно работает. Несмотря на всю свою любовь к дочери и её семье, он не сможет так жить. Недавно опять ходили с ней в поликлинику, всё беспокоится о нём. Хотя в целом для своих лет он чувствовал себя хорошо. Ноги только мёрзли, и глаза подводили. Белая муть понемногу заволакивала обзор, очки не помогали. Врачи сказали, что надо оперировать, когда катаракта дозреет, сказали, что пока рано. Видимо, ещё не созрела. Он убрал со стола, налил в таз воды, помыл кружки и расставил их сушиться на расстеленное кухонное полотенце. Шаркающим шагом прошёл в спальню. На стене, под чучелом головы когда-то подстреленной им косули, висела двустволка. Ракша погладил тёмный лакированный приклад ТОЗ-34 и тихо сказал старческим надтреснутым голосом:
— Сегодня у нас есть работа. Сделаем всё как полагается.
Был у него свой обычай отмечать День Победы. С утра, после завтрака, он слушал на проигрывателе пластинки с песнями военных лет. После обеда, когда просыпалась западная часть страны, созванивались с сослуживцами. Для этого он ходил к Дулме, у них единственных во дворе был стационарный телефон. В последние пару лет говорили только с Бузановым. Многих уже не стало, остальные — кто переехал, и контакты потерялись, кто оглох. Пока он разговаривал, Надя накрывала на стол. Когда он возвращался, садились отмечать праздник. Приходили соседи, поздравляли ветерана. А вечером, зарядив ТОЗовку, Ракша стрелял в воздух. Три выстрела. Первый — начало войны, второй — день, когда выжил, третий — конец войны. И с 1980 года, когда у него появилось ружьё, всегда он соблюдал свой ритуал. Лишь однажды он не сделал традиционных залпов. Однажды, выйдя на крыльцо мартовским утром, поскользнулся на замёрзшей капели. При падении повредил позвоночник. Пролежал в больнице и потом дома почти полгода. Старые кости никак не хотели срастаться. Это был 1994-й. В этом году не сделал Ракша традиционных залпов, и в декабре того же года началась Чеченская операция. По-своему сопоставив эти два события, Ракша решил, что всё произошло по его вине. Очень тяжело переживал новости о погибших и раненых, коря себя за слабость и нерасторопность. Часто вспоминал, как когда-то сам оказался на грани жизни и смерти.
***
Это было в ноябре 1942 года под Сталинградом. Его сводный отряд выполнял обходной манёвр. Они зашли в небольшой перелесок. Дул холодный порывистый ветер, поднимая в воздух белое колючее крошево. Сгущались сумерки, заканчивался короткий, почти зимний день. Под ногами хрустел выпавший накануне первый снег. Местами его намело слоем сантиметров десять, а где-то выдуло совсем. Пытаясь закрыться от пронизывающих порывов поднятым воротником шинели, Ракша вспомнил сугробы в Прибайкальском аймаке. Ему было лет девять, когда он впервые увидел соболя. Тогда со своим названным отцом Смирновым Алексеем Тимофеевичем они ездили в Курумкан. С местным промысловиком ходили на охоту. Вместе из засады наблюдали, как на солнце резвился темно-коричневый ловкий, подвижный зверёк. Как нырял глубоко в снег и выныривал через пару метров. Отряхивал свою густую, красивую шубку, тёр лапками мордочку и снова нырял в искристую, сверкающую белизну. Было видно, что это доставляло ему большое удовольствие.
Длинная миномётная очередь разорвала тишину. Молодой командир, немногим старше его самого, звонко крикнул: «Ложись!» и тут же рухнул как подкошенный. Все попадали на снег. Переползая от дерева к дереву, солдаты оставляли в снегу тёмные дорожки. За каждым стволом лип и молодых дубков пыталось укрыться до пяти человек. Никто не рискнул выбраться на открытое место. Чёрные силуэты на белом фоне были отличной мишенью. Когда последние отсветы заката поглотила тьма, на какое-то время наступила тишина. Но не успел командир провести перекличку, как снова раздались выстрелы. Короткая очередь трассировочных разрезала темноту, и вслед за ней несколько раз глухо ухнула тяжелая артиллерия. Снаряды ложились кучно, взрывая смёрзшиеся комья земли, вырывая и ломая деревья, образуя большие воронки. Ракша не поднимал головы, лежал, обхватив её руками. Было очень страшно. Это был не первый его бой, но под такой плотный огонь он не попадал. Вдруг он почувствовал рядом сильный толчок. Ударная волна отбросила его в сторону, оглушив, закидав землёй и ветками. Животный ужас охватил солдата. Посечённый осколками, оглушённый, контуженный, он закричал и не мог остановиться. Его крик тонул в общем грохоте. Ползая на коленях, ломая ногти о замёрзший грунт, пытался, словно тот соболь, зарыться в неглубокий снег. Вдруг сознание отключилось, и он повалился лицом в землю.
***
Одним из немногих воспоминаний детства Ракши была история с чугунком. Почти до самой середины у него была трещина. Когда в нём варили, бульон понемногу сочился и капал на огонь. Периодически дед замазывал трещину золой вперемешку с жиром. Но это мало помогало. Однажды Ракша играл со своим другом Очиром. Когда бегали наперегонки, Ракша поставил подножку. Очир споткнулся, кубарем прокатился по каменистому грунту, ободрал кожу на ладонях и повредил ногу. Он вскочил и, полный желания отомстить, припадая на правую ногу, погнался за обидчиком. Понимая, что не догонит, стал поднимать с земли камни и кидать в спину убегающему. Один попал точно в позвоночник. Ракша неуклюже всплеснул руками и повалился на землю, уронив хворостину, воткнутую в землю, — на ней сушился опрокинутый чугунок. Очир, воспользовавшийся моментом, прихрамывая на раненую ногу, подскочил к упавшему. Он схватил валявшуюся палку и начал с размаху лупить друга. Ракша кричал, закрывался левой рукой, правой ища, чем можно отбиться. В какой-то момент он нашарил чугунок и быстро надел его на голову. Очир сел на Ракшу сверху и наотмашь начал бить палкой куда придётся. Ракша кричал от боли и злости, пытался вслепую отбиваться. Когда палка сломалась, Очир взял камень и стал бить по чугунку. Удары гулко отдавались в ушах Ракши, но он не снимал свой шлем с головы. Вдруг раздался треск и от чугунка отвалился кусок. Раскол произошёл по старой трещине. В образовавшемся просвете показалось искажённое яростью лицо Очира и рука с занесённым камнем. Лишь на секунду мелькнуло сомнение в его глазах, и в следующий момент последовал удар.
В первые дни, когда Ракша очнулся в госпитале и сознание ещё путалось, к нему снова приходил Очир. Он надевал Ракше на голову чугунок грязными исцарапанными руками и долго бил по нему камнем. Каждый удар отдавался гулом в ушах и невыносимой болью в висках. Ракша размахивал руками, пытался скинуть друга, пробовал снять чугунок, но Очир методично продолжал наносить удары до тех пор, пока Ракша не проваливался в забытье.
***
Старик смял мундштук давно истлевшей папиросы и сложил его в старую консервную банку. Поднялся и направился к Дулме, чтобы позвонить Бузанову. Старуха лежала на своей кровати, ей нездоровилось. Ракша не стал докучать ей разговорами. По-свойски прошёл на кухню, пододвинул стул к тумбе, на которой стоял телефон. Поднёс трубку к уху, внимательно прислушался, но гудков не было. Несколько раз нажал на телефонный рычаг, но ничего не изменилось. В трубке по-прежнему было тихо. Стараясь не беспокоить соседку, Ракша вышел, плотно закрыв за собой дверь.
Дома Надя уже накрыла стол. Салаты она привезла с собой, горячее разогревалось на плите, негромко играла музыка.
— С праздником, папа! С Днём Победы! — красивая черноглазая молодая женщина с чёткими, совсем не бурятскими чертами лица чмокнула старика в щёку.
— Спасибо, родная! — Ракша улыбнулся. Прислушался — что-то тихо. — Где ребятишки?
— Заболели. Ветрянку в детском саду подцепили. Температурили ночью. Сидят дома, зелёные, как лягушата. Поэтому я сегодня ненадолго. Ты не делай ничего, я завтра утром приеду — уберусь. Как Бузанов поживает? Звонил ему?
— Нет, не дозвонился. Что-то со связью, гудков не было. Завтра попробую снова.
— Конечно попробуй! Это же твоя традиция — на девятое мая с сослуживцем поговорить, — Надя немного помолчала, словно собираясь с мыслями, и затем продолжила.
— А я хочу поговорить с тобой ещё об одной твоей традиции. Может быть, в этом году не будешь стрелять? Или давай кто-нибудь из соседей за тебя пальнёт?
— Не начинай! — Ракша раздражённо махнул рукой в сторону дочери.
— Ну, папа! Ты же уже немолод! В прошлый раз синяк с плеча сколько сходил? Не дай бог, плечо выбьешь или ключицу сломаешь!
— Какие переломы? Это двенадцатый калибр! Я что, воробей тебе какой-нибудь?
— Я просто забочусь о тебе. Ты же знаешь.
— Знаю, родная. Давай не будем больше об этом, — Ракша старался говорить примирительным тоном, хотя внутри всего трясло и он понимал, что пройдёт это нескоро.
— Да, давай, конечно. Ага. Пойдём за стол, остынет всё, — Надя повернулась спиной и прошла в зал.
Ракша не мог рассмотреть выражения её лица, но по интонации понял, что разговор не закончен. Он знал эти нотки слишком хорошо. Посидели за столом примерно полчаса. Потом Надя начала собираться, унесла со стола грязную посуду, гремела вилками, быстро ходила по дому, скрипя половицами. А Ракша сидел в кресле и размышлял о том, что сегодняшний день как-то с утра не задался. Юнцы эти утрешние, телефон, да плюс дочка ещё. Нянчится, как с маленьким. Мысли перескакивали с одного на другое, затем ход их замедлился и старик незаметно задремал. Надя, стараясь не разбудить, укрыла его пледом. Потом прошла в спальню и достала из шкафа коробку, переложила в пакет. Затем она переоделась, поправила причёску перед зеркалом и вышла, захватив пакет с собой.
Когда Ракша проснулся, за окном уже было темно. Он протёр сухими ладонями лицо, затем долго щурился и крутил головой, пытаясь спросонья сообразить, где находится. Несколько раз хлопнул себя по икрам, чтобы разогнать кровь, и кряхтя поднялся на затёкшие ноги. Включил свет. На больших настенных часах стрелки показывали час ночи. Досадуя на то, что долго проспал, он прошёл в спальню, чтобы расстелить кровать. Только он перешагнул порог, как его обожгла мысль. Традиционный залп! Он сегодня не стрелял! Сердце начало работать быстрее, он ощущал его удары в висках. Шаркая ногами, он подошёл к стене и осторожно снял ружьё. Затем открыл шкаф и рукой водил по верхней полке. Не найдя нужного, прислонил ружьё к стене и пошёл на кухню. Оттуда принёс невысокий табурет, на нём он зимой курил, приоткрыв печную дверцу. Забравшись на него, снова шарил по полке и никак не мог понять, куда девались патроны. И вдруг догадка озарила его. Надя! От досады он стукнул кулаком по дверце шкафа. Вот почему она так быстро отступила и не стала спорить, противная девчонка! Ракша спустился на пол, поднял и заломил ружьё. Два патрона были на месте, он зарядил их ещё накануне. Где взять третий? Выстрелов должно быть обязательно три! От волнения руки немного дрожали. Может быть, в плаще? Точно! Старик проковылял в сени, оттуда в кладовку. Пахнуло стоячим воздухом и мышами. Ощупывая висящую на стене одежду, нашёл свой походный плащ. Раньше надевал его на охоту. Выйдя на свет, принялся проверять карманы. В левом лежали длинные охотничьи спички и мятая папиросная пачка. В правом — два патрона. Сердце радостно забилось. Спотыкаясь о разбросанные на полу вещи, Ракша вышел с ружьём на улицу. После спёртого воздуха чулана дышалось легко. Он оперся о штакетник и, приложив приклад к плечу, выстрелил в ночное небо. На улице ещё слышались отголоски праздника, кое-где негромко продолжала играть музыка. Но выстрел получился достаточно громким. Он выстрелил второй раз.
— Ты совсем спятил? Ночь на дворе, а он стреляет! — отчитал кто-то из темноты.
— Дулма, ты? — узнав соседку по голосу, спросил Ракша.
— Я. До завтра-то не потерпит стрельба твоя?
— Потом! — старик раздражённо махнул рукой в направлении голоса.
Он вынул горячие стреляные гильзы из ствола и вставил патроны, найденные в плаще. Заходили они туго, видимо, за время деформировались. На случай, если будет осечка, зарядил оба. Вскинул ствол вверх, прицелился в белесое пятно луны и нажал на курок. Боёк сухо щёлкнул, верхний ствол ерхний ствол — чок — молчал. От волнения и напряжения затряслась рука. Вдруг снова будет осечка? За доли секунды пролетели в памяти новости о начале военного конфликта. Стало страшно. Старик с силой нажал на второй курок, и случилось странное. Грянул выстрел, и сразу же второй. Сдетонировал первый патрон. Не ожидавший этого старик попятился, попытался опереться на ружьё, но об него же и запнулся. Повалился на землю, придавив собой верную двустволку.
— Ну что? Настрелялся? Ополоумел на старости лет? — Дулма, кряхтя, тянула его за рукав, помогая подняться.
— Настрелялся, — буркнул Ракша и, чтобы отвести разговор в сторону, спросил: — А ты что не спишь?
— Давление, будь оно неладно. С утра придавило, так я целый день и провалялась, сам же видел. Лежала, уснула потом, вот, считай, и выспалась.
На соседней улице включилась милицейская сирена. Что-то неразборчиво пробубнил громкоговоритель.
— Шёл бы ты домой, охотник. Не то заберут тебя в каталажку.
— Спасибо, Дулма! Спокойной тебе ночи!
— Успокоишься тут с вами. Заходи завтра, чай попьём. Сегодня-то не получилось.
Ракша приставными шажками прошёл вдоль палисадника до калитки, поднялся на крыльцо и зашёл в дом. Долго мылил руки, тщательно помыл поцарапанное лицо. Переоделся. Сидя в кресле, когда пытался вынуть из ствола гильзы, обнаружил в районе шейки приклада трещину. Такую неисправность устранить недолго. Только кто это будет делать? Он положил ружьё на колени, левой рукой помассировал правое плечо. Болит. Наверное, синяк будет. Старик встал с кресла, прошёл в спальню. Повесил ружьё на стену, разделся и лёг спать, желая закончить этот нелепый день. «Настрелялся», — засыпая, повторил он сказанное соседке. Видимо, сегодня был последний залп. Последний воинский салют в память о погибших и напоминание живым.
Об авторе
Анатолий Батомункуев — участник и лауреат V литературного конкурса «Новая проза». Родился и вырос в Улан-Удэ. В школе пробовал писать стихи, в студенческие годы — юмористические зарисовки. Свои первые рассказы «Корни», «След» печатал в электронном виде.
В зрелом возрасте Анатолий Батомункуев вернулся к творчеству. В 2021 году прошел курс «Литпрактикум», в 2024-м участвовал в литературных мастерских, организованных АСПИР.
Участник региональных и межрегиональных конкурсов. Печатается в литературных журналах «Байкал», «Дружба народов».
