Штаны
Еще до войны совсем молодой паренек Гоха любил выступать с речью на митингах, собраниях в своем родном отделении колхоза. Казалось бы, что мог рассказать этот юноша пожилым, закаленным жизненным опытом колхозникам, ан нет, удавалось ему все-таки находить темы для бесед, которые иногда затягивались на долгие вечера.
В конце второго года войны вернулся Гоша с фронта без правой руки и с медалью «За отвагу». Правление колхоза поставило его бригадиром – заведующим в его отделение не за явные ораторские способности, не за какие-то особые трудовые навыки, не за геройскую медаль. А просто ставить было некого, из всего взрослого мужского населения остался в деревне лишь один дед Пантелей, который радовал родных, что еще мог самостоятельно ходить по нужде. Несмотря на жаркие военные трудовые дни, Перфильевич, как теперь уважительно называли все Гошу, хотя и редко, но умудрялся все-таки проводить политбеседы, лекции в своем отделении. Он усаживал колхозниц да нескольких подростков во дворе дома сельсовета, небольшого крепкого строения, отобранного у кулака, скорее, не у кулака, а у зажиточного середняка, сам же залазил на телегу.
Начинал он планерку обычно с разбора текущих рабочих дел, но затем распалялся и переходил на военные да на различные житейские темы. Во время его энергичных метаний по телеге у него обязательно расстегивалась прореха на брюках и из нее сначала осторожно, с опаской, начинал выглядывать «хозяин». А затем, выждав момент, он вываливался вместе со всем хозяйством наружу и начинал мотаться в такт движениям оратора. Бабы, видевшие это зрелище на каждом собрании, тупо, не проявляя никаких эмоций, привычно смотрели на все выкрутасы мужского достоинства. Девки же, наоборот, наклонив голову в сторону, давились от смеха, кидая быстрый взгляд на кричавшего и махавшего руками бригадира, весело фыркали в рукав. Перфильевич или сам, слезая с телеги, замечал безобразие у себя, или кто-нибудь показывал ему рукой, и он, сокрушенно помотав головой, заталкивал культей виновато поникшее хозяйство обратно на место.
Бабы сунулись было ругать, укорять молодую симпатичную женщину, жену Перфильевича:
– Когда же ты прекратишь позорить мужика? Не можешь, что ли, ему трусы сшить? Шаровары какие-нибудь достать?!
Но вострая на язык жена быстро поставила их на место:
– А вы сами-то в трусах ходите? Когда вы у кого трусы видели? Я сынишке из мешковины штаны кое-как сшила, так я эту мешковину у него еле-еле выпросила. А вы говорите, трусы, шаровары. Где мне их взять, подскажите? Так что терпите до холодов, в холодное время он под брюки кальсоны надевает. Больше у него, кроме кальсон и брюк, никаких штанов нет.
– Так ты можешь же ушить дырки под пуговицы!
– Ушить-то я могу, только он не дает ушивать ни в какую, говорит, застегивать будет сущее мучение.
– Так он дома у тебя с вечера до утра голый, что ли, находится или в брюках спит?
– Да нет, у него длинная до колен рубашка-ночнушка есть.
Как обычно, утром, еще до начала работ, стайка весело галдевших о чем-то девушек собралась у конторы. Вышедший на крыльцо Перфильевич позвал одну из них к себе.
– Вот что, Дарима, нам пришло предписание выделить для фронта девять лошадей и срочно доставить их в Иркутск. И вот твоя задача – пригнать и сдать их на станции Хоронхой, – сообщил он вошедшей миловидной буряточке с умным и смелым лицом. – Кроме тебя, Дарима, больше некому перегнать этот табунок. Ты, как дочь нашего славного табунщика Лубсана Дабаевича, ныне фронтовика, лучше всех своих подруг знаешь лошадей, умеешь справляться с ними.
– Как же я справлюсь? Я же нигде, кроме колхоза, не была! Никогда не видела больших домов, чужих людей. А тут станция, паровозы... Как ходить-то там? Я и паровоза боюсь.
– Ну чего его бояться, чай, с рельсов не сойдет, тебя не укусит, – сказал Перфильевич, доставая из шкафа ружье. – Держи. Пользоваться-то умеешь?
– Да, отец научил.
– На тебе три патрона, больше нет. Сейчас летом волков вряд ли ты увидишь, а вот беглых из Монголии зэков запросто можешь встретить. Старайся держаться дороги, она тебя прямо на станцию приведет. Сворачивай только на чистое поле, избегай леса, кустов. Увидишь каких мужиков, хоть по гражданке одетых, хоть в робе, – отгоняй, стреляй под ноги, поверх головы. Сама понимаешь, сейчас война, откуда могут быть мужики на дороге. Федьку обязательно возьми, он не раз водил туда табуны. Сам без тебя коней на станции в загон заведет. Только смотри, его не сдай, на нем домой возвращайся. На всякий случай оденься потеплей. Если сейчас быстро выйдешь, то после обеда спокойно в Хоронхое будешь, но на ночь домой не спеши, там ночуй. Справку о сдаче не забудь взять. Ну давай, счастливо!
Даже делая остановки на полянах с сочной, высокой травой, Дарима быстро, без приключений добралась до станции. Федька ловко, словно чуя за собой ответственность за это дело, завел коней в загон.
– Вот предписание, заведующий велел сдать вам лошадей и взять справку о сдаче, – Дарима подала бумагу пожилому грузному начальнику станции.
– Как это сдай?! – начальник широко раскинул руки, выдвинув грудь вперед. – Он лучше ничего придумать не мог? Лошади же не дрова, не кирпичи, их же кормить, поить надо. За ними смотреть надо! Сдай – как будто ты одна тут у меня!
Начальник немного успокоился и уже ровным голосом продолжил:
– Скоро от меня как раз через Иркутск пойдет состав с монгольскими лошадьми. Сейчас начальника вызову.
Пришел маленький, как подросток, младший лейтенант. Дарима даже вздрогнула, когда этот тщедушный мальчик в офицерской форме заговорил густым строгим басом.
– Как же я их возьму?! Здесь же точно указано, куда и кому их сдать, – сказал он, прочитав бумагу. – Сколько мы будем стоять в Иркутске?! Десять минут, полчаса? И за то время я должен буду найти их хозяев. Делать мне больше нечего! А если не найду? – офицер замолчал. – Вот что, у меня есть почти пустой вагон из-под сена, сена осталось там в углу под брезентом как раз на перекус твоим лошадям. Ничего я принимать, подписывать не буду, а тебя в этот вагон возьму. В Иркутске вряд ли мы на проход пойдем, все равно хоть ненамного да остановимся, а я по пути перезвонюсь с Иркутском, постараюсь, чтобы тебя встретили. Если ничего не получится, то уж извини, придется тебя вместе с лошадьми прямо на рельсы выгрузить.
– Давай, доча, оставляй здесь свой дударь с конем и беги грузись по-шустрому, – мягким, отеческим голосом проговорил начальник станции, подавая Дариме бумагу-предписание. – Тебе еще повезло, что оказия быстро подвернулась.
Только солдаты из охраны состава погрузили Дариму с лошадьми, как поезд тронулся. Кони сбились в кучу в одну половину вагона. Дарима решила прилечь на накрытые в углу брезентом остатки сена, но легла она не на мягкое, а на что-то твердое. И это твердое под ней зашевелилось.
– Кто здесь? – испуганно отскочила в сторону Дарима.
– Это мы, не пугайся, не пугайся!
Из-под брезента вылезли два не менее Даримы испуганных пацана.
– Как вы сюда попали? Кругом охрана, не подойдешь!
– Ну нас сюда за бутылку самогона сам кондуктор затолкал.
Дарима осмотрела измученных, замызганных, чуть помладше ее пацанов.
– Что, на фронт пробираетесь? – заулыбалась она.
– Ну что мы, маленькие, что ли, скажешь тоже – на фронт! – солидно насупились ребятишки.
– А разве не маленькие? Все-таки куда едете?
– Мы из колхоза сбежали в Улан-Удэ, на ПВЗ.
– Ну и кто вас на ПВЗ ждет? Без документов, без всего?!
– У нас есть табели об окончании семи классов, на ПВЗ нас возьмут на курсы машинистов паровоза, года через три станем машинистами. А в колхозе что? До самой армии воду на поля возить да коровам хвосты крутить?!
– А не повернут ли вас назад домой?
– Ну нет, сейчас на ПВЗ любые работники нужны позарез. Наш друг Михей в прошлом году сбежал туда, так он днем какие-то канавки чистит от мазута, а вечером учится на машиниста, уже на второй курс перешел.
– А вдруг на всех канавок чистить не хватит? Что тогда делать будете?
– ПВЗ большой, везде руки нужны, все равно найдут какую-нибудь работу.
Пацаны замялись:
– Слушай, у тебя есть что-нибудь поесть? А то мы уже два дня ничего не ели!
Дарима отдала им четыре небольшие вареные картошки, всю взятую из дома еду. Глядя, как жадно ребята проглотили картошку, она пожалела, что не взяла с собой побольше этого сваренного в мундире второго хлеба, ставшего в войну почти основным продуктом питания. В этот момент Дарима ничуть не думала о себе, не думала о том, что она сама с утра ничего не ела и еще сколько дней придется провести ей без крошки во рту. Так с разговорами с неожиданными попутчиками, с долгими остановками для дозаправки водой и топливом паровоза, для пропуска встречных поездов добралась Дарима на рассвете до Улан-Удэ. Пацаны попрощались с ней и шустро нырнули под вагон.
Мальчик-офицер быстрым шагом промчался вдоль вагонов, громко, как из рупора, крича басом:
– Далеко от вагона не отходить, поедем в любой момент.
Вдруг дверь широко открылась, два солдата забросили в вагон высокую деревянную бадью, подогнали повозку с бочкой воды.
– Принимай, подруга, ведра, командир приказал напоить твоих лошадей.
Кони, напившись, отошли от бадьи, но солдаты продолжали подавать воду.
– Бери воды больше. Когда еще в Иркутск приедем?!
Ни вокзала, ни города Дарима толком не увидела, она побоялась выйти из вагона. Стащив брезент в противоположный угол, Дарима скормила коням остатки сена. Как поезд тронулся из Улан-Удэ, Дарима не почувствовала: свернувшись калачиком на брезенте, она неожиданно для себя крепко заснула.
Проснулась Дарима оттого, что кто-то ее легонько трогал. Это молодая лошадь тихонько обнюхивала ее. Дарима хотела погладить, но та отодвинулась в сторону. «Милые бурятские лошадки, – подумала она. – Сколько же вас оторвут навсегда от родных степей. Сколько же еще тысяч проглотит вас эта проклятая война». Маленький ростом и званием офицер не подвел: удалось ему все-таки позвонить куда надо и в Иркутске Дариму ждал старшина с солдатами-ездовыми.
Старшина, чуть постарше своих солдат парень, подписывая справку, важно надулся, сделал серьезное лицо и начал шутить с Даримой:
– Уй, какая симпатичная сопровождающая! Нам бы такую ездовую! Поехали с нами, будешь ездовой! Мы тебе красивую форму подберем! Будешь ты нас радовать, украшать нашу фронтовую жизнь.
Дарима не заметила, что он шутит, и строго, на полном серьезе отвечала:
– Я бы поехала, но мне надо бригадиру справку о сдаче срочно доставить.
– Ну, справку можно и по почте отправить.
– Когда она по почте дойдет, к Новому году? С него за это время три шкуры сдерут. А вы правда можете форму достать?
– Конечно можем!
– А шаровары у вас есть?
– Какие шаровары? Зачем шаровары? Ты что, хочешь в татарскую веру перейти?
– Да нет, ни в какую веру я переходить не хочу, но шаровары мне нужны для колхоза и для нашего бригадира, – чуть запнувшись, продолжала Дарима.
– Что такое? Почему шаровары так сильно понадобились колхозу, бригадиру?
Дарима, стыдливо склонив голову, начала рассказывать о бригадире, о штанах, о прорехе, затем добавила:
– А о колхозе я так, как бы к слову сказала.
Старшина мигнул солдатам, чтобы они не смеялись:
– Бедный твой бригадир, жалко мне его, что он так сильно страдает!
– Товарищ старшина! – зароптали солдаты. – Что его сильно жалеть! Он хоть живой, здоровый, подумаешь, руку потерял. Вон на фронте народ тысячами гибнет!
– Тысяч, конечно, жалко, но тысяч бабы еще нарожают! А вот конкретного одного человека уже никогда не будет. Кто поможет, пожалеет его?
Старшина сделал плаксивое выражение лица и плачущим, с рыданием, голосом запричитал:
– Как мне жалко твоего бригадира! Показать ему, бедному, бабам нечего так, чтобы взбодрить их, вселить надежду на счастливое будущее, вот и приходится ему на каждом собрании показывать им свои муди!
Все захохотали. Дарима, не поднимая головы, тоже смеялась. Насмеявшись, старшина пообещал:
– У меня есть маскировочные костюмы. Так и быть, тебе в течение часа шаровары доставим.
Откуда-то вынырнул младший лейтенант.
– О чем вы так весело смеетесь? – и не ожидая ответа, приказал Дариме: – Следуй за мной.
По пути к вокзалу Дарима растерянно оглядывалась: такое количество паровозов, вагонов, людей ошарашило ее. Раза два от всяких неожиданностей она, как маленький ребенок, чуть ли не схватилась за рукав офицера. На вокзале они нашли старшего дежурного, мужчину средних лет, с умными, усталыми глазами.
– Вот она сопровождала табун лошадей со станции Хоронхой в Иркутск, в воинскую часть. Получилось так, что у нее нет ни денег, ни документов. Надо ее срочно отправить домой, в Хоронхой, – отрапортовал офицер и, не прощаясь, ушел.
– Садись вон на скамейку, – дежурный показал рукой. – Никуда не уходи, будь всегда на виду у меня. – Заметив, что Дарима не уходит, а продолжает стоять около него, недовольно спросил: – Ну что еще?
– Понимаете, мне об этом неудобно говорить, но больше мне не к кому обратиться. Меня отправили всего на один день, а я в дороге уже третий день, и третий день как я ничего не ела.
Дежурный достал из сумки какую-то бумажку:
– Возьми талон на обед. Иди в самый конец вокзала, там у моста наша рабочая столовая.
Но Дарима продолжала топтаться на месте, и дежурный понял, что она не знает, как вести себя в столовой, к кому обращаться с этим талоном.
Он засмеялся:
– В столовой за прилавком увидишь женщину с поварешкой, подавай талон ей, дальше она все тебе объяснит.
Крупная, мужеподобная повариха, видимо, знала всех посетителей своей столовой. Накладывая в помятую большую чашку овсяную кашу на воде, она с откровенным интересом разглядывала нового едока.
– Когда съешь кашу, еще подойдешь.
Второй раз она в ту же чашку наложила вареной картошки и налила большую кружку морковного чая. Выйдя из столовой, Дарима увидела дежурного, он позвал ее рукой.
– Вот тебе посылка, бойцы просили передать, – он подал сверток. – Пойдем быстрее! Поедешь в проходном тамбуре, сейчас лето, тепло, ночи короткие, небось не замерзнешь.
Они подошли к военному, руководившему отправкой состава.
– Вот эта девушка! Ефремыч, принимай пассажирку!
Окрикнул тот охранника, старого солдата, с большими седыми усами. Ефремыч постелил на пол тамбура толстую дерюгу.
– Садись или ложись, как тебе будет угодно. Все равно лучше, чем на голом полу. Как же занесло тебя сюда, без денег, без документов?
– Коней колхозных сопровождала!
– Ну ничего, доедем! Я вот тут молодого бойца замещаю. Все равно какая-то польза. Мне уже шестой десяток повалил, зови меня просто – деда!
В дороге Дарима не скучала, она не уставала смотреть на тронувшую сердце сладкой истомой красоту прибайкальских пейзажей. Байкал своим величием, изумительным великолепием буквально потряс ее. Он предстал перед ней в виде гигантского, без конца и края хрустального зеркала, в которое никак не могло насмотреться синее небо, отражаясь от него холодной синевой. Утром на одной из остановок Ефремыч принес Дариме солдатский котелок перловой каши, ложку, кружку и видавшие виды чайник с заваренным непонятно чем горячим чаем.
– Ну как ехала?
– Вроде хорошо.
– А почему вроде?
– Так я первый раз еду в тамбуре, сравнить-то не с чем!
– Ну ничего, главное, Улан-Удэ проехали. Скоро будем на месте.
Ефремыч немного замялся:
– Тут велели передать, что остановки в Хоронхое не будет, идем прямо до Наушек.
– А как же я?
– Машиниста предупредили, он снизит скорость, состав пойдет совсем тихо, да и я поеду с тобой, покажу, куда и когда прыгать.
– Хоть бы до темноты доехать. А то как же мне в темноте прыгать?!
Доехали до Хоронхоя еще засветло, поезд и вправду пошел тихо, Дарима легко спрыгнула и, пробежав несколько метров, успела помахать Ефремычу на прощание. Увидев ее, начальник станции удивленно воскликнул:
– Ай да молодец, девка! Быстро как обернулась! Давай располагайся, ночуй!
Утром Федька, увидев Дариму, заржал и нетерпеливо засеменил ногами, ему, видимо, опротивело гостить в загоне, и вскоре он, испуганно оглядываясь назад, очень резво, как угорелый, понес Дариму домой. Всю дорогу девушка ломала голову, как же ей подать шаровары начальнику. Ей казалось, что молодой девушке добывать и подносить штаны, да и вообще интересоваться штанами начальника крайне неприлично. Подъезжая к своей деревне, она свернула в поле, где должна была работать жена Перфильевича.
– Ты не говори, что это я привезла шаровары. Скажешь ему, что заказывала их почтальону, вот он, мол, и привез, – наставляла Дарима жену.
– Где же ты их взяла?
– Мне солдаты-артиллеристы хотели форму подарить, но я упросила дать взамен штаны-шаровары.
Сдавая справку о сдаче лошадей, Дарима обрадовалась, заметив свои шаровары на Перфильевиче. Чувство радости, что ей удалось одеть в новые штаны начальника, заполнило ее. Юной Дариме даже в голову не приходило, что, быстро обеспечив в далеком Иркутске тягловой силой целую артиллерийскую батарею, она совершила настоящий трудовой подвиг, внесла столь нужную, малюсенькую крупицу в общее дело Великой Победы.
Об авторе
Автор рассказа Анатолий Копасов – постоянный участник и лауреат литературного конкурса «Новая проза». В основе его рассказов всегда реальные истории. По словам прозаика, случай, который он описал в произведении «Штаны», ему рассказала одна бабушка, которая действительно в войну подростком ездила в Хоронхой сдавать лошадей, а в итоге оказалась в Иркутске, три дня пробыв в дороге без хлеба, без еды…
Анатолий Павлович проживает в Гусиноозерске. Давно на пенсии. Работал и строителем, и каменщиком, и штукатуром, и плотником, и сварщиком, и экскаваторщиком. Печатается в районной газете.
Конкурс «Новая проза» считает теперь ключевым в своей жизни, специально готовится к нему, пишет рассказы для разных номинаций.
