Ведьмина падь
В пятницу вечером я пил чай на кухне и смотрел по телевизору дебаты разных политологов. И тут позвонил Женька Бородин. Дружили мы с ним давно, ещё со школы. После школы учились в одном институте на строительном факультете. Потом судьба раскидала нас на несколько лет. А лет пять назад я вернулся в родной город, встретился со старым другом, и мы продолжили нашу дружбу.
После стандартных приветствий и вопросов о здоровье Женька сказал:
– Ходил сегодня на разведку. За два часа набрал ведро опят и белых грибов. Ты завтра что будешь делать?
– Приеду к тебе с проверкой. А рыжики не появились?
– Не знаю, по той стороне не ходил…
Женькина дача располагалась в местечке между двумя невысокими хребтами, которое носило странное название – Ведьмина падь. Как он мне объяснил, это название народное, а официальное – ДНТ «Геолог». Когда-то это место облюбовали геологи для своих дач. Но это было давно, а сейчас местечко считалось престижным, и поселяться здесь стали люди при деньгах. Поэтому дачи и участки стоили и смотрелись дорого. Женька свои владения облагородил, обустроил, и я ему часто помогал в этом нелёгком деле. Сама падь представляла собой узкую долину, даже скорее широкий овраг с не очень крутыми склонами. По пади бежал ручей, вода в нём была лечебная (со слов местных), помогала тем, кто страдал болезнями желудка, кишечника и болезнями глаз. Падь обладала ещё одним феноменом: если идти вверх по ручью, то слева по склонам росли лиственные деревья типа берёзы, осины, различные кустарники, а справа стояли сосны, лиственницы и редкие кусты багульника. В левой стороне в грибные сезоны было много белых грибов, подберёзовиков и опят. А с правой стороны попадались маслята и рыжики, а ближе к ручью грузди. Кроме этого, в пади был своеобразный микроклимат и соответственная растительность. Например, некоторые дачники выращивали виноград и арбузы.
В общем, через два часа я уже обнимался с другом возле ворот его дачи. Ворота и забор Женька специально сделал решётчатым, что бы все видели его дом, фонтан и огромное количество разнообразных цветов, разведением которых увлекалась его жена. Однако ни жену, ни дочек я не увидел.
– Они в театр уехали, каких-то гастролёров смотреть. Я вечером за ними поеду, а пока чуток перекусим и ходу за грибами.
Мы посидели немного за огромным столом на веранде, выпили для начала по сто грамм самодельного напитка, который Женька гнал на подаренном мной аппарате.
После первой порции самоделки, за встречу, Женька, аппетитно закусывая малосольным огурчиком, спросил:
– Ничего странного в наших краях не заметил?
– Нет. Хорошо тут…
– Чупакабра у нас появился, – усмехнулся Женька, наливая вторую порцию.
– Сам видел?
– Сосед. Вчера утром сообщил. У него всех кроликов передавил и курей с петухом. Я ходил смотреть. У курей крови нет, а кролики по-разному: у кого горло перекушено, у кого бок порванный. И все тоже без крови. На заборе на столбах глубокие следы от когтей. Рабица (сетка такая) порвана, как будто из алюминиевой проволоки сделана…
– А самого зверя видел?
– Сосед говорит, что видел его за забором. Думал, собака какая-то, далеко уже был.
– А раньше такое было?
– Другой сосед, ниже через две дачи, говорил как-то, что раньше не было такого. Он из первых дачников. Рассказывал, что тут лес дремучий был. Но года четыре назад старую трассу-федералку расширять стали. А недалеко, возле дороги, было старое кладбище, где ещё в гражданскую хоронили убитых и умерших чехов, венгров и других белогвардейцев. Дорогу стали расширять, ну и заровняли всё. Асфальт положили. Теперь это аварийно опасный участок: машины без причины внезапно ломаются, сталкиваются. Там поворот не очень крутой, но в любую погоду машины заносит, и они вылетают в кювет. И вот, после того как потревожили кладбище, стали эти непонятные явления происходить. Ветра стали дуть постоянно, дожди чаще лить. По ночам какие-то вопли, крики. Собаки всю ночь брешут.
– Чё-то пить расхотелось, – сказал я, отодвигая свою порцию.
– После грибов выпьем, – согласился Женька.
Потом он притащил из гаража две корзинки. Достал ножи, проверил ногтем их остроту.
В этот момент заиграл его мобильник. Связь на дачах была хорошая. Я деликатно вышел на крыльцо посмотреть на окружающий ландшафт. Соседняя дача закрывала приличное пространство обзора, но всё равно можно было разглядеть высокие горы, заросшие лесом, синее небо и лёгкие облачка.
Вышел на крыльцо Женька, вид у него был удручающим.
– Сестра двоюродная позвонила, попросила приехать помочь кое-что перевезти…
– Моя помощь не нужна? – поинтересовался я.
– Нет, справлюсь. Ключ под ковриком оставлю. Хозяйничай, не стесняйся, – и он пошёл в гараж, который был под домом.
– Погоди, а как поедешь после самоделки?
– Ничего, дворами да околицами проберусь. Не в первый раз… – махнул он рукой.
Я вышел из ворот и не спеша пошёл по улице. Метров через сто добрёл до большого сарая, в котором находилась цистерна для воды из ручья. Потом по трубам она разбегалась по участкам. Ещё метров через сто было место для набора воды всем желающим – из жёлоба ручей маленьким водопадом падал в металлическую бочку, откуда воду можно было черпать стоящим рядом ведром. Я подставил ладони. Попил вкусной и холодной водички. Обмыл лицо.
Погода была не жаркая, мягкая сентябрьская. Дачи кончились, тропа прошла мимо разрушенной изгороди из жердей. Дальше начался сам лес. Было тихо, лишь вдали слышался лай дачных собак.
Я свернул в правую сторону, и стал высматривать грибы в опавшей хвое, ковром лежащей между соснами. По склону горы я двигался всё выше и выше. Огибал кусты багульника, иногда срывал молодые побеги и протирал между ладонями, а потом вдыхал замечательный запах. Грибов было мало. Ближе к вершине сосны поредели, появился мелкий кустарник. Неожиданно кусты закончились, и я оказался на относительно ровной площадке, заросшей высокой травой. В траве просматривались потемневшие столбики. Неглубокие канавы пересекали площадку. Были они полузасыпанные, стенки везде обложены жердями, почерневшими от времени. Кое-где жерди держались между собой проржавевшей толстой проволокой.
С площадки открывался хороший вид на речную долину, лежавшую далеко внизу, и на трассу, по которой мчались машины.
Я решил пройтись по канаве. Метров через десять она сильно расширилась, образовав подобие широкой и мелкой ямы, стенки которой были укреплены толстыми брёвнами, скреплёнными ржавыми скобами. Кое-где виднелись кованые гвозди с остатками ржавой колючей проволоки.
«Какое-то укрепление», – подумал я, разглядывая открывшуюся картину. Припомнил, как Женька в разговоре упоминал, что в годы гражданской войны на этой горе был укреплённый пункт красногвардейцев. В те годы трассы не было, а была обычная дорога, по которой двигались телеги, кареты, шли каторжане от пересылки до пересылки. Тогда в Верхнеудинске местная революционная власть для защиты города от семёновцев, двигающихся на город из Иркутска, организовывала оборонительные точки в горах, окружающих дорогу. Видимо, на эту точку я и наткнулся.
«Если здесь поставить пару пушек, а подходы к ним защитить пулемётами и гвардейцами, то получится хорошее укрепление», – думал я, разглядывая брёвна и скобы, скрепляющие их.
В одном месте, внизу, в каком-то подобии угла из брёвен, я заметил торчащий гвоздь, кованый, треугольный в сечении с квадратной шляпкой. Был он забит на половину своей длины и загнут полукругом к земле. Я подёргал его, и он вдруг отвалился от бревна с куском дерева, в котором держался. Это был тайник – в потемневшем от времени бревне виднелась квадратная вырубленная ниша, которая закрывалась своеобразной крышкой с гвоздём. Присев на корточки, я стал разглядывать эту потайную нишу. Там лежала какая-то тряпка непонятного цвета. Осторожно достав её, я понял, что это кисет, сшитый из грубой мешковины. Горловина была стянута тонким шпагатом, завязанным замысловатым узлом. В кисете прощупывалось что-то твёрдое.
Я присел на брёвна и стал осторожно распутывать замысловатый узел. В итоге достал из кисета несколько листов сероватой бумаги, сшитых между собой наподобие небольшой записной книжки. На первой странице карандашом были крупно выведены цифры – 1918. Я перевернул страницу и увидел текст, написанный мелким ровным почерком с ятями и ицами.
«Записки бойца Красной гвардии», – подумал я. В рядах красногвардейцев были разные люди, даже грамотные, типа служивых канцелярских или студентов с гимназистами. По-видимому, один такой грамотей и написал что-то похожее на дневники или записки на память потомкам и сохранил их в тайнике. Как за столько лет эти листки не рассыпались в труху, было непонятно. В наших краях климат сухой, конечно, но не настолько, чтобы бумага так хорошо сохранилась. Да ещё с карандашным текстом.
Продираясь через правила дореволюционной грамматики, я стал читать исписанные страницы.
«…Вот уже как полдня наш отряд находится на заданной высоте. Мы сменили дружинников, которые стояли здесь почти неделю. Решением городского революционного совета Верхнеудинска для оказания сопротивления и отпора казачьей армии атамана Семёнова развёрнуты боевые оборонительные пункты на подступах к городу. На одном таком пункте на вершине горы Безымянной расположился наш отряд в количестве пятнадцати человек, трёх пулемётов и двух орудий. Нам предстоит вступить в бой с целью остановить, хотя бы на время, продвижение семёновцев по Сибирскому тракту. Кроме нашей высоты были посты и на двух других сопках, расположенных ближе к городу.
Нашим отрядом командует рабочий из депо товарищ Ковалёв, а комиссаром назначен Шадрин, приехавший из Читы. В отряде в основном железнодорожники, четверо солдат-артиллеристов и двое мужиков из крестьян. Я единственный представитель интеллигенции и нахожусь в отряде на добровольных началах. Три года назад, после окончания училища в Иркутске, приехал в Верхнеудинск преподавать в одной из местных гимназий. К революционным делам меня привлёк мой коллега, который сейчас является членом революционного комитета города.
Расположившись по указанным точкам, красногвардейцы стали готовиться к боевым действиям. Солдаты-артиллеристы, узнав, что для двух пушек есть всего двенадцать снарядов, долго ругались, но потом, после окрика Ковалёва, стали готовить орудия к стрельбе. Мужики-крестьяне спустились чуть ниже поста и разожгли костёр, который со стороны дороги был не виден.
Ко мне подошёл командир, поинтересовался, как я оборудовал точку. Дал несколько дельных советов. На мой вопрос: «Могу ли я делать записи?» – ответил, что, конечно, можно и даже нужно, «…останется память для потомков, может быть, и книгу напишешь…»
Наступал тихий тёплый августовский вечер. Солнце приспустилось ближе к вершинам далёких гор. Небо было ясное, дул лёгкий ветерок. Дорога была пустынной. Вдалеке, на Селенге, буксир тянул баржу в сторону города. Красногвардейцев я не знал, кроме командира и комиссара, да и устанавливать знакомства со всеми как-то не хотелось, в силу замкнутости моего характера.
Часа через два кашевары позвали ужинать. Ужин из привезённых нами продуктов они приготовили на костре. Котелки и ложки нашлись для всех. Двое солдат-артиллеристов остались на часах. Остальные красногвардейцы расселись на брёвнах вокруг костра и принялись есть гороховую кашу, запивая зелёным чаем, сваренным по бурятским рецептам. Хлеб был в виде сухарей, который размачивали в чае. Комиссар стал читать газету, прихваченную им из штаба. Снова начал проводить политинформацию о целях и задачах революции. Красногвардейцы внимательно слушали его и задавали вопросы по теме.
Я гороховую кашу не любил, поэтому, съев пару ложек, стал жевать размоченные сухари.
Вдруг где-то далеко раздался звук, похожий на грозовой раскат, хотя никаких туч на ясном небе не наблюдалось. Все насторожились и стали озираться в поисках источника звука. Командир крикнул часовым: не наблюдали ли они чего? Те отвечали, что ничего не заметили. В штабе, перед отправкой сюда, нам сказали, что семёновцы ещё не вышли из своего пункта дислокации, да и двигаться будут дня три.
Я допил чай и сказал командиру, что пойду сменю часовых. Со мной пошли двое красногвардейцев, имён которых я не запомнил. Я подошёл к краю площадки, на которой располагался пост, посмотрел вниз, под гору, но ничего подозрительного не заметил. Дорога была пустынной. Внизу, недалеко на склоне, небольшим островком выделялись молодые сосенки. Мне показалось, что в них кто-то затаился, потому что они заметно шевелились, хотя сильного ветра не чувствовалось.
Когда ко мне подошёл командир, я ему сказал про эти сосенки. В бинокль он долго и пристально просматривал молодняк из сосенок и окружающие его заросли. «Вроде бы никого нет», – пробормотал он. «Может быть, сходить проверить?» – спросил я, хотя спускаться по склону мне не хотелось. Но Ковалёв сказал, что не надо, и пошёл дальше по периметру поста.
Солнце исчезло за горами, и сумерки снизу стали подниматься к нашему расположению.
Немного погодя я увидел, как вниз по склону спускаются комиссар и двое солдат-артиллеристов с выставленными вперёд винтовками с примкнутыми штыками. Все трое шли к молодому сосняку. Видимо, командир решил послать их для разведки. Они не дошли совсем немного, как вдруг раздался истошный вой, такой пронзительный и неприятный, что у меня по спине побежали мурашки величиной с кулак.
Я лихорадочно сжал в руках своё оружие – канадский винчестер. Его, с замысловатыми узорами на цевье, я нашёл в штабе, в куче реквизированного оружия. Также я взял там наган, древний и большой, с шестигранным стволом, кажется 45-го калибра. Барабан с шестью патронами надо было крутить рукой.
Вой раздавался откуда-то снизу, но точно не из молодняка. Однако комиссар и солдаты поспешно поднимались по склону, периодически оглядываясь назад.
Снова завыл какой-то неведомый зверь, и вдруг ему отозвался похожий, только тише и, кажется, из распадка, далеко внизу.
Все красногвардейцы уже стояли по краю площадки с оружием, направленным в ту сторону, откуда прозвучали страшные вопли. Вой раздался ещё раз, но уже тише и как бы издалека, где-то внизу. Он не походил на человеческий, да и звериным его назвать было трудно. Никогда я не слышал подобного.
Ночь прошла более-менее спокойно, никаких звуков не слышалось, никто не шуршал кустами и травой. Все, кто был свободен от охраны, расположились вокруг костра, в котором лежал толстый ствол дерева. По мере сгорания продвигали несгоревшую часть дальше.
Я натаскал сосновых веток и лежал на них, периодически поворачивая к огню костра то бок, то спину. Ночь была прохладной, и тепло живого огня приятно согревало обращённые к нему части тела. Когда чуть забрезжило на небе, я задремал. Но тут же, как мне показалось, меня разбудил комиссар и приказал заменить часового возле орудий. В предрассветном сумраке я увидел пушки и ящики со снарядами, стоящими возле них. Обойдя вокруг орудий, я никого не встретил. Должен был быть солдат-артиллерист. Я увеличил радиус обхода, прошёлся по краю площадки, окликнул другого часового, который сидел в окопе, выставив перед собой винтовку. Он сказал, что никого не видел. Тогда я громким шёпотом позвал комиссара и сообщил ему, когда он подошёл, что часового, которого я должен был сменить, нет на месте. «Неужели сбежал, собака!» – выругался комиссар и пошёл докладывать командиру. Через некоторое время они подошли вместе, снова выслушали меня и стали обходить всю площадку. Уже совсем рассвело и на горизонте показалось солнце. Меня немного напрягала странная тишина, даже ветра никакого не было, не слышно было голосов птиц или других лесных звуков. Немного погодя я услышал громкие голоса командира и комиссара. Подойдя к краю площадки, я увидел их внизу на склоне. Рядом было ещё несколько красногвардейцев. Командир держал в руке фуражку, по-видимому, пропавшего артиллериста. Комиссар даже прокричал его имя, надеясь на ответный крик. Но никто не отозвался. Комиссар и трое бойцов пошли по склону вниз, тщательно разглядывая траву и кусты.
Командир поднялся на площадку и подошёл к нам (к тому времени все оставшиеся красногвардейцы собрались на краю площадки, недалеко от меня). Он показал фуражку, она была вся растерзанная, козырёк сломан. «Непонятно как-то, – сказал Ковалёв, теребя фуражку, – слетела с него, когда бежал, что ли… А кто так разорвал её?»
В это время один из красногвардейцев, что стоял на краю площадки, сообщил, что комиссар и люди возвращаются. Комиссар держал в руке солдатский ботинок с болтающимся окровавленным куском обмотки и торчащей белой костью. «Кажись, его сожрали, – сообщил комиссар и, судорожно вздохнув, бросив ботинок к ногам командира, продолжил: – Там в молодняке полянка небольшая, всё перерыто, перепахано, поломано. Кровищей залито, валяются остатки шинели и другой одежды. Словно стая волков поработала…» «А как он оказался среди них?» – спросил командир. «До ветру пошёл, наверное», – сказал один из красногвардейцев. «Волки так не воют», – сказал крестьянин. Все замолчали, глядя на ботинок с костью. «А ну-ка, разойдитесь! – воскликнул командир. – Все по своим местам! Занять круговую оборону!» Красногвардейцы молча разбрелись по положенным местам.
И вот уже несколько часов мы все сидим в окопах и напряжённо вглядываемся в окружающий ландшафт. Но вокруг всё спокойно, дорога пустынна. Ближе к вечеру прискакал из города посыльный и передал командиру пакет. Пока командир читал бумагу, вынутую из пакета, посыльный пил воду и вкратце рассказал окружившим его красногвардейцам о событиях в городе. Там вовсю готовились к встрече семёновцев: строили на главных улицах баррикады, укрепляли огневые точки.
Посыльный, получив пакет с ответом командира, ускакал.
Я сидел в окопе, держа винчестер наготове, и вспомнил вдруг, как уходил из дома. Отец с матерью были в Омске и были довольны приходом колчаковцев – в городе стало поспокойнее. Так они писали в письме. В Иркутске я жил у бабушки в старом купеческом доме. После учёбы в училище, получив предписание ехать в Верхнеудинск для преподавания математики в школе, я покинул гостеприимный дом. Бабушка надела мне на шею складень с иконками Николая Угодника и Божией Матери, чтобы они уберегли меня от всяких напастей. Так и носил я нательный крестик и складень. Никто в окружении не знал, что у меня они есть.
Снова послышался далёкий раскат грома или что-то похожее на этот звук. Я понял, что далее появится вой, который пугал прошедшей ночью. Действительно, вой, зловещий и неприятный, послышался в сумеречной пади. Причём было ощущение, что воют несколько существ. На волчий вой эти звуки не походили. Командир и комиссар пробежались по красногвардейцам, разнося и вручая им самодельные факелы. В костёр подбросили побольше веток и тонких стволов деревьев, чтобы огонь хоть немного мог отпугнуть непонятных существ. В сгустившейся темноте слышались шорохи в траве и кустах и периодически страшные завывания. Я не ожидал, что мой страх может быть таким липким и стойким. Воткнув чадящий факел в бруствер окопа, я направил ствол винчестера в ту сторону, откуда раздавались неприятные и ужасные звуки.
Вдруг к орудиям с факелами подбежали артиллеристы и командир. Солдаты быстро зарядили пушки и гулкие, громкие выстрелы разнеслись по окрестности. Снаряды разорвались где-то возле дороги, мелькнув яркими вспышками и гулким звуком. Вой непонятных зверей исчез, а потом раздался далеко внизу. Похоже, что выстрелы орудий отпугнули их. Вот только на какое время?
Напряжение держалось почти всю ночь. Но вой пропал окончательно, и под утро я, очевидно, задремал. Непонятный толчок прервал мой сон, или мне показалось, что меня кто-то толкнул. Прямо перед собой, метрах в двух, на краю площадки я увидел какое-то лохматое существо, что-то среднее между собакой и медведем. Последнего я видел в детстве в зоопарке. Ни секунды не раздумывая, я выстрелил из верхнего ствола винчестера патроном, заряженным картечью. Существо исчезло и с заунывным воем удалилось по склону вниз.
Все опять столпились на краю площадки. «Что за зверь?» – спросил неизвестно кого командир. Кто-то ответил: «Зверюга какая-то».
Через час был завтрак: пшённая каша с салом и зелёный чай. Командир приказал усилить посты, а другим отдыхать и не забывать о смене часовых. Как мне показалось, он совсем не спал, что отражалось на его лице.
Но отдохнуть не пришлось. Один из часовых крикнул, что видит всадников на дороге. Я встал в окопе, откуда было прекрасно видно дорогу. Вдалеке ехали человек пять. «Разведка, – сказал командир, который находился недалеко от меня, и громко скомандовал: – Орудия к бою!» Артиллеристы засуетились возле пушек, остальные передёрнули затворы винтовок и приготовились к бою. Страха у меня не было, какое-то волнение прыгало внутри.
Разведка подъехала ближе, и можно было различить погоны и лица. Казаки зорко смотрели по сторонам. Когда они подскакали к пристреленному участку дороги, один из солдат-артиллеристов повернул голову в сторону командира, ожидая команды. «Не стрелять! Этих пропустим, будем ждать основных!» – сказал Ковалёв. Но, проскакав метров двести, лошади казаков вдруг заволновались, прижали уши и завертелись на месте. Испуганное ржание донеслось до наших ушей. Казаки спéшились, взяли лошадей под уздцы, стали успокаивать. Но лошади заупирались и не хотели идти дальше. Слышно было, как казаки переговаривались между собой. «…Медведи, что ли, или волки?» – «…возле дороги лежат где-то…» – «Бурдуковский, скачи к нашим! Скажи, что всё спокойно, кроме этого места. Лошади испугались и дальше не идут…» Один казак вскочил на коня и поскакал обратно, а остальные, ведя испуганных лошадей под уздцы, направились следом за ним по дороге.
По-видимому, ночной зверь или звери напугали лошадей.
Однако расслабляться не пришлось, потому что вдалеке из-за поворота дороги появились всадники, за ними шли лошади, тянущие пушки и крытые обозы. Было их всех очень много. Я посмотрел на красногвардейцев, которые, стоя в окопах, внимательно смотрели на приближающуюся военную колонну. Напряжение и скрытое волнение было написано на их лицах, но не страх. Люди понимали, что бой будет неравным, смертельным, но решительность виднелась в глазах. Артиллеристы деловито суетились у орудий, наводили прицелы, подносили снаряды поближе. Командир в бинокль смотрел на дорогу, шевелил губами, видимо, считая количество людей приближающегося противника. Скорее всего, сбился со счёта и сказал: «Сотни четыре будет да ещё семь орудий… Но притормозить их надо». Он подошёл к артиллеристам и что-то стал им говорить, наверное, давал последние указания.
Головные всадники в колонне встретились с казаками из разведки, идущими им навстречу. Остановились, слушая разведчиков, машущих руками и показывающих на лошадей, которые понуро стояли рядом. Затем колонна двинулась по дороге дальше.
Когда её середина достигла пристреленного места, грянули наши две пушки. Взрывы разметали людей и лошадей, посеяв панику. Следующие два снаряда попали в орудийные расчёты, отчего одна пушка перевернулась, а её оторванное колесо взлетело высоко вверх и упало куда-то на обозные телеги. Но казаки люди военные, опытные и закалённые в боях, быстро сориентировались, откуда стреляют, и несколько десятков всадников поскакали в нашу сторону к горе. Оставшиеся пушки стали разворачивать стволами тоже в нашу сторону. Наши две пушки выстрелили ещё несколько раз, но противник рассеялся по полю, дорога опустела. Казаки спешились и, прячась за кустами и соснами, стали двигаться по склону вверх к нашим позициям. Застрекотали наши пулемёты, прижимая атакующих к земле. Но тут выстрелили орудия противника, и первые же взрывы опрокинули одну нашу пушку и раскидали приготовленные снаряды. Закричали раненые. Следующие взрывы уже раздались прямо в окопах. Опытные противники били из пушек верно и точно.
Я прицельно стрелял по мелькавшим внизу казакам, но не был уверен, что попадал. Винчестер хорош для ближнего боя, а на дальние расстояния его точность была минимальной. Вдруг в метрах трёх от меня разорвался снаряд, и прямо передо мной упали разбитый бинокль командира и его кожаная фуражка. Я понял, что командир убит. Оглядевшись вокруг, я увидел, как комиссар на краю площадки стреляет из револьвера, но вдруг дёрнулся и уткнулся лицом в землю. Других красногвардейцев я не видел, хотя слышал, как они стреляют. Орудия наши были разбиты, возле одного виднелись тела артиллеристов.
В следующее мгновение раздался взрыв, от которого, как мне показалось, лопнула моя голова и всё вокруг потемнело…
Эти записи я заканчиваю в избе местного крестьянина. Из своей деревушки, расположенной неподалёку от места боя, крестьяне всё видели и слышали. Когда бой закончился и казаки двинулись дальше по дороге в город, жители поднялись на гору в надежде чем-нибудь поживиться. Там и нашли меня в полузасыпанной воронке, контуженного, оглохшего, не понимающего, что творится вокруг. Принесли в деревню и спрятали в чуланчике, где я провалялся две недели, постепенно приходя в себя. Как они рассказали, казаки увезли с собой всё оружие. Убитых красногвардейцев они сложили в воронке и закидали землёй. А меня, скорее всего, не увидели, так хорошо я был присыпан. Также они сообщили, что город был захвачен семёновцами, а потом туда вошли чехи, словаки, японцы и американцы. Интервенты завели свои порядки, расстреливали и вешали нелояльных жителей и активистов. Их карательные команды побывали во всех окружающих деревушках, но почему-то в эту деревню, где я лежал, ещё не заходили. Понимая, что моё присутствие в случае обнаружения может навредить добрым крестьянам, я решил уходить на восток, в поисках партизан. Дописывая эти записки, я планирую спрятать их на горе, куда я обязательно поднимусь, чтобы почтить своих погибших товарищей. А потом, когда победит мировая революция, я обязательно вернусь на эту гору, чтобы с почётом перезахоронить погибших и воздвигнуть памятный обелиск…»
Странно было читать эти записи, странно было ощущать прикосновение к тем событиям, которые каким-то образом пересеклись с сегодняшними. Я имею в виду непонятного зверя, чупакабру, ночные вопли. Я ещё раз прошёлся по окопам, хотя понимал, что вряд ли найду что-нибудь интересное, связанное с событиями тех давно минувших дней.
Положив находку в корзину, я в задумчивой рассеянности стал спускаться по склону, направляясь к дачному посёлку. И вновь меня насторожила тишина, не свойственная в это время года. Даже дачные собаки не лаяли. Только хвойная подстилка шуршала под ногами да иногда хрустели тонкие сухие ветки, когда я наступал на них. Показалась нахоженная тропа, ведущая к дачам. Я решил пройтись по другой стороне оврага, где росли лиственные деревья. Может быть, там найду белых грибов. Но, спустившись в овраг, я вдруг почувствовал страх. Непонятный и беспричинный, волной окативший меня. Стало до неприятности жутко. Я замер на месте, напряжённо вглядываясь в густые заросли кустарника и держа корзину обеими руками, прижав к груди. Было чёткое ощущение опасности, идущей от кустов. Вспоминалось, что читал про чупакабру, йети и прочих аномальных существ: их всех окружало невидимое поле страха, которое пагубно влияло на людей и животных. Недалеко от себя я заметил толстую ветку. Недолго думая, резко наклонился, поднял её и бросил вперёд. В кусты. Удаляющийся шум и треск были явным признаком того, что убегал какой-то зверь. И страх прошёл…
«Спугнул чупакабру», – подумал я и ускоренным шагом продолжил свой путь к Женькиной даче. Заглянул к источнику, попил водички и окончательно успокоился.
Женька ещё не приехал, и я полчаса сидел в одиночестве в мангальной зоне, снова перечитывая найденную записную книжку.
Потом появился хозяин дачи, уставший и беззлобно ругавший родственников, которые не могут помочь сестре. Он равнодушно полистал мою находку и только сказал: «Ещё одно подтверждение непонятных явлений в этой пади. Проснулись все эти существа, что ли? Или опять пришли откуда-то?»
Я ему рассказал о непонятной встрече и страхе.
«Собака, наверное, – сказал он, – а может, и чупакабра…»
Потом мы затопили баню, от души попарились и помылись. За женой и дочкой Женьке ехать не пришлось, они остались в городе, сообщив об этом по мобильнику. Поэтому расслабленные мы сидели на веранде, выпивали и закусывали. Разговор почему-то не клеился. Женька поругивал родню и современную жизнь, а я просто молча слушал.
Вечер был тихий, безветренный. Гавкали дачные собаки, иногда проезжали по улице машины.
Спокойствие лежало в Ведьминой пади.
Об авторе
Леонид Кузнецов – постоянный участник и призер предыдущих литературных конкурсов «Новая проза». Проживает в Улан-Удэ. Пишет стихи, сказки, рассказы с детства, в 1981 году стал членом литературного объединения «Баргузин». Первый свой рассказ – «Чужак» – напечатал в газете «Молодежь Бурятии». Автор повести «В реке времени», научно-фантастического сборника «Тени Парадиса». Произведения Леонида Петровича можно встретить на «ЛитРес», «Ридеро», «Престиж Бук».
